НА ГЛАВНУЮ
 
Личный кабинет
 

Вокруг света на контейнеровозе

Финальный отчет о поездке - на "Нашем Радио" и в журнале
"Афиша-МИР".

А о кругосветном путешествии на самолете читайте подробнее
в этом разделе...

АПРЕЛЬ / МАЙ / ИЮНЬ    КРУГОСВЕТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ЗАВЕРШЕНО!


Подробнее о МАРШРУТЕ         Отзывы о проекте         Фотогалерея

27 июня 2005
73-й день
Gibraltar

Гибралтар показался сразу после полудня. Отобедав, скалистый британский лев с подпаленными боками лежал недвижимо, на самом входе в пролив, помахивая хвостом на свежем атлантическом бризе. Хвост льва направлен к марокканскому берегу, а нос вздернут в сторону Андалузии. Навстречу нам, по воде и прочь ото льва бежали барашки. Облака, которые я запомнил по первому атлантическому переходу, толпились над Танжером, по одному проходили в Средиземное море, распадались и таяли. Старший механик, навсегда проветренный высокими широтами, радовался Атлантике и наступавшему на нас Северу. Береговые огни Алгарве до полуночи вбирали в себя остатки позднего заката.

 - Красота-то какая, - говорю я третьему помощнику.
 - Да, если бы не этот дрищ, куль говна, который еле тащится поперек с правого борта, еще уступать ему…, - ворчит третий. Он уже извелся в ожидании flight details, сообщения из компании с датой и номером рейса домой. Сообщение это ставит точку в контракте. Моряки ждут его, как солдаты – приказа. Я тоже жду flight details из «Острова», потому что схожу с орбиты на неделю раньше срока. Выпросив докерскую каску на память, я собираю на ней подписи экипажа и пассажиров черным фломастером. Кроме каски, домой поедут: оранжевый фонарь, офицерская роба, погоны четвертого помощника и аварийный паек выживания (вроде несладкой халвы, жевать в спасательной лодке после кораблекрушения). Все эти вещи должны смягчить мое приземление, хотя по-настоящему смягчат его те, кому я нужен на берегу, кто собрал меня в дорогу, скрепил сердце, закрыл амбразуру и прочел этот дневник, нелепый, но искренний. Строчки идут тяжело, как последние капли из бутылки. Бутылка пуста и светится зеленым.

26 июня 2005
72-й день
La Spezia - Tilbury

Это путешествие растет ногами из детства, когда были у меня папа, мама, брат, сестра, собака и два парохода: один – синий, с которым я играл в ванной, другой – белый и главный, «Климент Ворошилов», на котором мы с родителями прошли от Москвы до Астрахани и обратно. И вот через 25 лет ко мне вернулись уплывающие волжские плесы, нагретое солнцем железо, белая краска и черный дым того парохода.
Мир оказался широким и медленным, как Волга, а дни - по-детски длинными. И, как в детстве, каждый следующий был лучше предыдущего. Мы прошли Майорку и Ибицу, отметили день рождения второго помощника (по сокращенной программе) и катимся к Гибралтару.

25 июня 2005
71-й день
La Spezia

Уходим из Ля Специи по правильной дуге, гудком распугивая встречные яхты. Занавес падает на Приморские Альпы, бриз пробивается в иллюминатор, уверенный и теплый.

Чарльз, слегка пьяный и очень тонкий, рассказывает про свой день, про длинный обед в мишленовском ресторане, про рис, сваренный в шампанском, про шесть перемен блюд и про девушку-барменшу, с которой он сфотографировался. В его каюте медитативно толпится григорианский хор. Каждый из пассажиров грустит на своей волне. В грусти Чарльза присутствует аристократизм. Такие, как он, могут прибраться на рабочем столе, расставить по местам фотографии детей, подровнять стопки бумаг, посмотреть в зеркало, поправить галстук и застрелиться. Чарльз говорит, что американцы бесконечно задержались в развитии, что они – народ девственно глупый, что нет у них ни истории, ни культуры, ни высокой кухни. Я вжимаюсь в десятидолларовое кресло и прошу поставить новоорлеанский блюз, в защиту Соединенных Штатов. Гитара Джона Ли Хукера, скрипучая и прерывистая, режет прямо по сердцу. Сорок лет назад, на выходе из колледжа, Чарльз был на его концерте (на сцене – сам Ли Хукер, микрофон, стакан воды и стакан водки). За время путешествия Чарльз прослушал всю Библию в формате mp3 и прочел две буддистские книги, «для равновесия». Чарльз – форпост московского, лондонского и нью-йоркского снобизма на большом одноэтажном юге.

Мой день в Ля Специи был длинным, жарким и велосипедным. Случайно встретившись с Гансом, мы отобедали белым холодным вином с макаронами. Над нашими головами радугой висели пододеяльники, трусы и майки. Фасады горели охрой и зеленели ставнями. К каждой красивой девушке был приделан мопедный моторчик. Каждый красивый мужчина был старше шестидесяти и в светлых брюках. Рыночная площадь источала запах клубники, собранной руками албанцев. В тени пальм отдыхали бульдоги. С белого круизного невольничьего парохода весь день прибывали катера с туристами. Средний возраст – 99 лет с хвостиком. Дрожащими пигментированными руками они хватались за поручни, пересаживаясь с десантных катеров в детские прогулочные паровозики, для обзорной экскурсии. На этих артрозных суставах и держится массовый туризм. Приятель нашего старшего механика как-то работал доктором на круизном лайнере. Каждую неделю на пароходе кто-то умирал от старости, под утро, с четырех до пяти. Умершего незаметно списывали на берег. Оставшиеся в живых старушки спрашивали друг друга за завтраком: «А где же Эмма? Третий день ее не видно». Тело Эммы в это время лежало в холодильнике с биркой на синей ноге. Душа вязала на спицах в раю. Стюард каждую неделю переставлял стулья, заполняя пробелы. После первого контракта доктор зарекся работать на белых пароходах.

Будете в Ля Специи - проезжайте мимо. В городе хорошие музеи, но пляжи, коктейли, шезлонги и всякая нега – только в окрестностях. Горожане выбираются туда на паромах и яхтах, голые, с пляжными сумками. На пароход я вернулся последним, с большим опозданием. Мне были рады.
На GPS уже выставлено расчетное время прибытия в устье Темзы. Список вещей, которых мне будет не хватать в Москве, пополняется с каждой минутой. На месте сбывшейся мечты растет и дышит пустота. За оставшиеся четыре дня я обкусаю и съем свои локти под корень. Все последнее и неповторимое вообще дается мне с трудом. Десятки городов, парков, рек, островов и пляжей усыпаны моими золотыми монетами. А где же Эмма?

24 июня 2005
70-й день
Средиземное море

Полный штиль и ясное небо от рассвета до заката объясняли нам значение слов «морская гладь». Горизонт приподнялся и повис над тонкой дымкой, открыв абсолютную и почти арктическую видимость: сицилийский остров Маритима, похожий на Монблан, скала Монтекристо, Корсика в окрестностях Бастии (расстояние – 20 миль), и на самом краю ночи – огромная Эльба.

Кроме того, мы увидели жизнь, обычно скрытую волнами: три кита наслаждались покоем по левому борту (к хвостам я опоздал, а к фонтанам успел), две стаи не слишком прыгучих дельфинов расступились, чтобы пропустить нас, и под конец - несколько сцен охоты хищников друг на друга: прыжок метровой рыбы в попытке уйти, быстрое убийство, шлепок и долгие круги по воде.

Море под ножом нашего штевня впервые не билось, не шумело, а просто журчало. Закат, медленный, розовый и внимательный, оставил после себя двенадцать тонов пастели. Больше часа они остывали в небе на наших широко открытых глазах.
Хороший библейский день для рыбалки, смерти, проповеди и платонической любви. Жаль, что такие дни всегда застают нас врасплох. Невозможно подготовиться, и трудно разделить. От моей камеры остался только один автоматический широкоугольный режим. Все остальные функции отгорели. В два-три часа ночи мы должны быть в Ля Специи. Там я последний раз поднимусь по трапу.

Вблизи Сицилии
24 июня, 70-й день
06:00 судового времени

Перевод стихотворения великого русского поэта
Осипа Мандельштама
на контейнерный язык.

Специальные термины, использованные в переводе:
"Лаптоп": ноутбук, портативный компьютер. От английского laptop.
"Пятничный слоп-чест": перечень беспошлинных алкогольных напитков. Вывешивается и продается по пятницам.
"Створы": навигационные знаки, своего рода ворота, обозначающие вход в порт.
"Сэйфети-шузы" с ударением на последнем слоге:
особые твердые рабочие ботинки для грузовых операций. Типа, не больно, если контейнер на ногу упадет. Поэтому safety- shoes.
"Виток": виток вокруг света. Длина контракта - от двух (минимум) до трех (максимум) витков.

Оригинальный текст Мандельштама (1915):

Бессоница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи,-
На головах царей божественная пена,-
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер - все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

Перевод на контейнерный язык (2005):

Бессоница. Лаптоп. Вибрация мотора.
Я пятничный слоп-чест прочел до середины:
Сей клин беспошлинный, сей поезд журавлиный,
Во мгле рассветной нам указывает створы.

Чужой железный груз в далеких рубежах, -
Рубашек форменных божественная пена, -
Второй виток у нас, и скоро будет смена,
Румыны в робах, в сэйфети-шузах.

И море, и печаль - все движется любовью,
Кого же слушать мне? Когда мотор молчит,
И море черное московское шумит,
И с тяжким грохотом подходит к изголовью?

22-23 июня 2005
68-й и 69-й дни
Мальта

Одновременный сход нескольких членов экипажа на берег после трех недель в море выглядит примерно так:
  1. Дрожь в ожидании трапа. Порвать любого, кто помешает спуститься. Если отдавят ноги, - идти на руках, как Маресьев, с партбилетом в нагрудном кармане.
  2. До ворот порта – спортивной ходьбой на золотой значок ГТО.
  3. За воротами – не торопясь. Пальцы ног веером. Острый нюх.
  4. Все встречные женщины – нимфы, молодые и обнаженные. Венки полевых цветов. Газонная трава по пояс. Все дети – одного возраста, все – твои, просто не узнают, потому что ты изменился.
  5. Первое кафе, где люди. Зависнуть и посмотреть на них. Послушать их музыку. Попробовать их пива. Плохого пива на берегу не бывает.
  6. Всем по пиву. Дистанция от порта – триста метров.
  7. Идет электромеханик с нашего парохода. Пива красивому румыну, и всем еще по одной!
  8. Сколько стоило пиво?
  9. Боковое зрение: короткая юбка прямо на мокрый купальник. Поправляет прическу. Два белых кувшина с молоком. Пульс.
  10. Мы одни, как маяки, и cветим дальним светом. На нас идут, но потом огибают.
  11. Кто-нибудь ходил по этой улице? Что-нибудь интересное есть? Ладно, сидим. Дистанция до порта – триста метров.
  12. Боковое зрение: легкое платье. Ткань, опьяненная собой. Чужое дыхание, чужое тепло, чужие берега. Еще по одной.
  13. У кого есть часы? Часы есть у всех. Осталось полтора часа. Прожить их медленно.
  14. Первый сорвался и покатился яблоком на пароход. Он спелый, старый или ему все равно? Никому здесь не нужный, вот он какой. Такой же, как ты.
  15. Пройти босиком по пляжу, рассматривая всех сверху вниз. Знаете, как далеко мой дом? Как давно я там не был? Сколько неинтересного я повидал? Cпросите у меня что-нибудь. Cпросите хотя бы время. На любой вопрос я буду отвечать часами. Мне есть, что сказать. Но с моряками разговаривают только за деньги.
  16. Мы такие спаянные, как стенки контейнера. Так надоели взаимно, так понимаем друг друга с полуслова…Общаемся мало, зато - на всех языках, как апостолы.
  17. Боковое зрение: родной пароход. Зеленое железное корыто под погрузкой. Краны – журавли, бездонные колодцы печали нашей. Подорвать все миной, без жертв, а самому - запылать.
  18. Ладно, иностранцы, по последней! Эх, нет рядом моих помощников, ни второго, ни третьего! У них душа видна сквозь майку, а Вы – непрозрачные, как монеты.
  19. Ну что же ты так накосорезился, рафинад техасский, финансист сизый, друг Буша, ящур-республиканец, мехом тебя внутрь и за Рязань!..Домой! На пароход!
Лучше меня про Мальту Вам расскажут дети, которые учат на острове английский язык. Здесь их целые табуны. Пасутся с веселым ржанием. Мы Мальты не знаем и не видели. Сошли в городе Бирзебуга на четыре часа. Отдалились от порта на триста метров. Сели на синие пластмассовые стулья в первом кафе и в этих стульях остались.

Крашеные деревянные лодки. Белые песочные скалы. Черноглазые мамаши с детьми, посреди сиесты, по-восточному полные и по-западному раздетые. Белые дома, старые, бетонные и бедные. Голубая краска сыпется с фасадов, как листья с неба. Язык – арабский по звучанию, романский по корням, но с английскими словами. Загорелые старики – бездельники в тени, гвозди из них гнуть... Автобусы в стиле Вудстока. Дикие утки, пыль, бабушки – рыбаки. Обветшалый монумент в память о встрече Буша и Горбачева, с надписью на трех языках: «конец холодной войны». На автобусной остановке – девушка, с которой хочется проехать до конечной. В порту – Богоматерь Пиета с подсолнухом в стеклянной банке, за колючей проволокой, на фоне контейнеров. Удивительно красивая и дешевая статуя, - я падаю на колени, чтобы сделать снимок. Смотритель в докерской каске зажигает свечу.

На Мальте я бросаю монетку, первый раз после Сиднея. Столько здесь взаимно пересеклось, расцвело, состарилось и повлияло, что нужно вернуться, пообедать рыбой и разобраться. Остров живой, как ртуть, и теплый, как палуба. В юго-восточной его части сегодня терпел бедствие пароход. Спасали и, надеюсь, спасли 27 человек. Богоматерь в порту – как раз на этот случай.
На закате уходим в пролив, разделяющий Мальту и Сицилию. Чуть больше суток до Ля Специи, после которой я начну медленно собирать чемодан. Сложу туда все камни с сердца, все скромные подарки, все застиранные майки, все маленькие открытия и всходы чего-то нового, что во мне шевельнулось, - захлопну и буду беречь.

21 июня 2005
68-й день
Восточное Средиземноморье.

«Отчаливаю без грусти», - говорит Чарльз, оглядываясь на убегающий полоской африканский берег: контейнеры, факелы, минареты, песок, прибой и снова контейнеры. Арабы не старались нам понравиться, - пропустили от моря до моря за пачку сигарет и улыбнулись в прицел. Арабского гостеприимства едва хватает на содержание международных курортов. На остальной части арабской суши европейцы и американцы чувствуют себя глубоко посторонними и заранее обманутыми.

Оттолкнувшись от Египта, мы забираем подальше от Ливии и держим курс на Мальту с ее непроизносимыми арабско-романско- английскими рыбацкими поселками и цитаделями. После южного полушария небо выглядит бедным и бледным, как будто на северное не хватило красок. Вечер затянут солнцестоянием и продут встречным ветром. Ричард наматывает круги по пароходу от кормы до бака и обратно по другому борту: десять кругов – четыре километра, двадцать кругов – восемь километров, тысяча кругов – четыре тысячи километров. У каждого свой способ сохранять равновесие. Третий помощник уже одной ногой дома, в дачном строительстве, с маленьким сыном на руках. Второй помощник говорит по спутниковому телефону, обхватив голову руками. Каждую минуту разговора он берет, как барьер, каждую принимает на грудь рывком, как штангист. Старший механик интересуется погодой в России. А я про погоду у своих не спрашиваю. «Так о чем же ты с ними разговариваешь?» – удивляется дед. Он зовет меня погостить в Нарву и просит оставить фотографии. «Приеду домой - посмотрю. А жене не покажу, а то будет думать, что у нас тут все красиво и замечательно.» Дед не хочет терять очки на закатах. Тянем лямку. Пот ручьями, соль – пудами. Глотаем дым, чтобы привезти денег жене и детям. Такая картинка для домашних. Ночь полна луной. Новый вахтенный матрос-бирманец часто выходит на крыло подышать. Машина выдает 22 узла в час. Со скоростью велосипедиста Тур-де-Франс я почти обогнул земной шар, как оказалось - слишком быстро.

Сошедших на берег вычеркивают из списка экипажа на следующее утро. В списке уже нет Кисы, Аркадио – Нептуна и его оруженосца Джесси, нет кока Хосе. Под их номерами – другие имена, на дверях – другие таблички, в каютах – другие люди. Все экипажи непостоянны, как вода. Вчера он был рядом, а сегодня - постучал ботами по железу, качнулся на трапе, махнул рукой и пропал. Продолжительность дружбы определяется контрактом, а встречи на берегу коротки, как очередь в питерском супермаркете. Не дай Бог научиться у моряков отчаливать без грусти.

20 июня 2005
67-й день
Суэцкий канал

После завтрака мы делаем глубокий вдох и первыми входим в канал, вытягивая за собой весь караван. В канале воздух будет горячим, а вода – зеленой и гладкой. Восточный берег канала – желто-ржавая пустыня, западный – вялый пучок зелени. Ветер с востока приносит песок и воинственных израильтян, в честь победы над которыми на восточном берегу вкопан автомат Калашникова размером с Родину-мать. Из песка торчит дуло и штык–нож с исполинским кровостоком. Рядом – пыльный плац для парадов и трибуна для зрителей. На склоне выложено камнями welcome to Egypt. В чистом небе бродят два звена Мигов. Каждые 200 метров – палатки и розовые шлакоблочные лачуги с солдатами Рамзеса Великого, на солнечных батареях. Воины фараона сидят на огромных песчаных выгребных кучах по обоим берегам канала, жарятся у пулеметов и смотрят на пароходы в бинокли. Женщин на пароходах нет, а, если бы и были, мы бы их спрятали. Солдатское одиночество обозначено оранжевыми флагами на деревянных шестах. Нас ведет старенький лоцман в белой фуражке, белой рубашке и белых штанах с белым ремнем. Он захватил с собой приемник, чтобы послушать поп-музыку, и коврик, чтобы помолиться. К обеду караван останавливается в раскаленном Горьком озере, чтобы пропустить в Красное море встречные пароходы, уже отобедавшие. Между приземистыми и печальными на вид населенными пунктами курсируют зеленые паромы и деревянные лодки, весельные или с парусами из пленки для парника.

 - Как здесь люди живут?!, - спрашивают американцы. Смуглые дети смеются по пояс в зеленой воде и машут американцам руками, как бы в ответ. А как им покажутся снежные поля с ржавыми колхозами и февральской поземкой в безлунный вечер после пяти, во Владимирской области, или автобусная остановка в пригороде Набережных Челнов в шесть утра, или вахтенный немецкий автобус second hand с узбекскими гастарбайтерами у ворот московского небоскреба? Много где люди живут.

Караван проходит под правильным и пустым, как собор, мостом и скрывается в короткой песчаной буре. Вынырнув из песка, пассажиры сначала чувствуют, а потом видят Средиземное море. Оно несет им кислород и прохладу. Отряхнув пыль и глотнув бренди, Чарльз долго стоит на ветру, повторяя: «Это лучше, чем ванна». Мы дышим рядом, собравшись на крыле мостика. Солнце садится медленно и на виду у полной луны. Через три часа бодрого хода мы закладываем циркуляцию у первого буя на рейде Дамьетты в ожидании лоцмана. Лоцман задерживается.

 - Порт-контроль Дамьетты, вызывает Баросса Вэллей! – третий помощник висит на радиоволне и повторяет запрос.
 - Про подарок не забыли? - отвечает с пятого раза порт Дамьетты.

Бакшиш в Египте - первое дело. Просят сигареты. Сигареты мы дадим, у нас отложено на этот случай. В полночь привязываемся к причалу, вблизи перегонного завода, подсвеченного как Версаль. В дворцовом парке за колючей проволокой столетним дубом шумит газовый факел. Индустриальная красота есть, а города – нет, и не будет. До Порт- Саида час на такси, до Александрии – три, но на берег нас не пустит полиция Рамзеса Великого, такие порядки.

19 июня 2005
66-й день
Красное море

Чем ближе к Суэцу, тем больше теснит аравийскую жару свежий ветер со Средиземного моря. Залив пестрит барашками, нефтяные скважины пускают по ветру языки пламени, горы Синайского полуострова постепенно разглаживаются, после ужина мы готовимся к якорной стоянке. На рейде – десятки пароходов в ожидании утреннего каравана через канал. Между ними курсируют лодки маркитантов и лоцманов. Мы принимаем с катера нового кока, нового стюарда и трех новых матросов. Ребята сидят на багаже с бирками аэропорта, сверкают лысинами на закатном солнце, смотрят наверх и машут нам руками. На трапе суета, а в чемоданах – надежда, что контракт пройдет нормально. Бирманцы обнимают бирманцев. Пассажиры гадают, кто из них кок. Катер уходит по красивой дуге, солнце садится за горой (впервые за два месяца путешествия), бухта дышит легкой зыбью и дрожит огнями: желтыми береговыми, белыми судовыми и красными лоцманскими.

17-18 июня 2005
64-65-й день
Красное море

Два дня ползем вверх по узкой и раскаленной трубе Красного моря, осторожно перенося пятки с одного шаткого кирпича на другой. Левой рукой цепляемся за Сомали, Эритрею и Судан, правой – за Йемен и Саудовскую Аравию. Радиоволны в трубе идут по своим законам. В диапазоне УКВ в Аденском заливе можно поймать переговоры суэцких лоцманов, что в принципе невозможно, - слишком далеко. В молочной дымке медленно проявляются скалистые и лысые острова. На нашем кране отдыхает коршун, тоже маленький и злой. После завтрака ложимся в короткий дрейф, чтобы проверить краны и потренировать матросов. С правого борта к нам подходят три трехметровых акулы и долго кружатся пружинистыми серыми демонами. Мы со старшим механиком бросаемся на камбуз за мясом и кровью, чтобы вытянуть на поверхность всю стаю. В Арктике к дедовским ледоколам так подходили медведи. Медведям бросали сгущенку, а они плющили банку, слизывали молоко со льда и заглядывали в нижние иллюминаторы. Деда каждый раз подмывало щелкнуть зверя по носу, но он боялся, что белый дернет его из окна наружу, как нерпу - из дыхательного отверстия на лед мешком сломанных костей, порванных мышц и трясущегося в агонии жира…Это было давно. Сегодня воздух 37 в тени, и тени нет. Старший механик в любимых розовых спортивных трусах, синих наушниках (от шума машины), белой майке, с ножом наперевес рыскает по камбузу в поисках свежего мяса и возбужденно кричит. Будь он акулой, его бы взяли в стаю без разговоров. К счастью, кока нет на месте, иначе при виде деда он родил бы ежика. Свежего мяса тоже нет. Есть только желтая мороженая курица в пупырышках. Мы лупим курицей по леерному ограждению. В угаре охоты нам кажется, что отбитая мороженая курица акулам больше понравится. Удары гулко разносятся по застывшему в дрейфе пароходу. Слабая зыбь. Курица не становится мягче, но распадается на три части, причем каждая оказывается отдельной курицей. Слиплись,- переглядываемся мы. Птицы летят в синюю толщу вод. Я тоже иду пупырышками в ожидании акульей стаи. Все зря. Распробовав дайверов Эль-Гуны, Хургады и Шарм-аль-Шейха, здешние акулы воротят нос от нашего хрючила.

С филиппинской отвальной вечеринки тянет горелым рисом, завтра на берег спишут камбузную команду и трех матросов. Накануне третий помощник воевал с коком по поводу закупок провизии в следующий кругосветный виток. Кок заказал много ерунды, мало чего вкусного, а главное – 35 килограмм бычьих хвостов.

 - Ну о чем Вы думали, Хосе ?!, - сокрушается третий помощник.
 - О том, что еду домой, - отвечает кок и ставит точку.

16 июня 2005
63-й день
Аденский залив

Хорошо прожаренные йеменским солнышком, мы весь день скользим по гладкой сковородке залива. Сковородка пахнет seafood’ом. Впереди – дымчатая, душная и безлунная ночь, справа – линия гор и огни Адена. Море уже не океан и легко режется встречными, попутными и поперечными пароходами. Радиоэфир режет слух русским акцентом. Везде наши люди под чужими флагами.

На рассвете мы войдем в пролив Баб-Аль-Мандеб, отмеченный в капитанском «пиратском» досье десятком веселых роджеров, по итогам прошлого года.

15 июня 2005
62-й день
Арабское море

На 62-й день путешествия меня будит крик цапли.
 - Евгений, что пил на ночь? – cпрашивает птица.
Но холодильник пуст с памятной вечеринки, с запрещенного ночного купания на баке, со светлячками. То есть уже четыре дня, как все выпили светлячки. Или пять? Почесываю выросшую за ночь белую бороду и выглядываю босиком в коридор, чтобы проверить, все ли у меня дома. Дома никого, крик цапли доносится из каюты напротив. Неужели дед прикормил животное? Дед и вправду возится в спальне своего двухкомнатного сьюта. Точно, прикормил и теперь жестко приручает. Наконец, орнитолог рисуется в проеме, свежий, как одеколон, и радостно представляет подругу:

 - Бразильская болотная цапля!, - в руках он крутит обложку компакт-диска «Голоса птиц», - что будешь читать, «72 метра», Улицкую или «Малахитовую шкатулку» ?.

 - Давайте 72 метра, - я задраиваюсь в отсеке. Каждое утро я выравниваю давление, прежде чем выйти из отсека наружу. В каюте не так чувствуется скорость, с которой мое путешествие близится к концу.

Давайте, я ее опишу, эту каюту. То, что она желтая, Вы уже поняли. У нас все желтое, последнее время – даже закаты. Я – радио-офицер. Это написано на двери и на брелке от моего ключа. Кстати, где он? Радио-офицеров на торговом флоте давно нет, вместо них борт берут старых немцев – пассажиров. Площадь каюты чуть меньше тридцати квадратных шагов. Треть шагов приходится на душевую кабину, койку с полезными ящиками, письменный стол, письменный стул со штормовой цепочкой, диван из кожезаменителя и платяной шкаф. В верхнем отделении платяного шкафа лежит спасательный жилет, который я умею завязывать правильно, - тесемочки через петельки, - капитан научил, когда был еще старпомом. Вся мебель закреплена по-морскому, все двери – только внутрь, включая иллюминатор, через который я летаю толстой рыбой, если палубную дверь закрыли в порядке антипиратской профилактики. Над письменным столом, в потолке и над койкой – светильники дневного света, медленные и кислые, как питерская хандра. На полу – гадкий и почти не липкий линолеум. У двери – приземистый холодильник, живой в свежую погоду и разговорчивый по пятницам, в день беспошлинной торговли. В тумбочке письменного стола – четыре ящика, взывающие к порядку. В первый день путешествия я решил их правильно построить: в верхнем – всякие электронные дивайсы и шнуры, во втором – канцелярия, в третьем – фильмы и программы, четвертый – в резерве. Но тумбочка живет своей жизнью.В резерве поселились грустные письма из России и пустая бутылка из-под виски, в третьем – двести пятьдесят рублей и карта Гавра, во втором – изнывающий вне зоны доступа телефон и пыльный кошелек, в первом – все цифровое, что сломалось в дороге. Над письменным столом – полка с женскими романами прошлых пассажиров и памятка на случай тревог и несчастий. Смысл памятки в том, чтобы сидеть тихо и слушаться старпома или третьего, а, если прихватит всерьез, бежать на место сбора ко второй лодке, по левому борту. На столе – хаос, который греет душу и напоминает мое рабочее место в «Острове». В хаосе на резиновом коврике мерцает ноутбук, который – мои письма, моя музыка, мои тексты, мои фотографии и сам я. Тут же – карманный гид по выживанию в холодной воде и стакан, единственный, почти обкусанный и тоже мой. Наконец, телефон, чтобы позвонить и попроситься на мостик.

Со стороны перепаханного гражданской войной сомалийского берега весь день здорово дует. Волны до восьми метров, какими последний раз нас баловали еще в Атлантике, катят в бандитский Йемен. Боковой и горячий ветер жарит сквозь дымку и тащит по пеленгаторной палубе разбитый в хлам шезлонг с пассажиром. Пассажир цепляется за книжку двумя руками и пробегает страницы, не поспевая за ветром. Книжка говорит красивую неправду. Волна изредка стучит по железу, и, зная, что мы не откроем, посыпает нас солью. По коридору шлепают лапами серые гуси. Кок готовит нам ослепительно желтый обед: желтый картофельный салат с желтым майонезом, желтая вареная картошка, желтый суп, желтая кукуруза и желтая курица пол желтым яйцом. Но я уже третий день питаюсь ветром, яблоками, кофе, сигаретами и йогуртами. От этой диеты мозг становится легким, чистым и прочным, как лобовое стекло в летний дождь. Птицы старшего механика затопили всю нашу F-палубу. Я хорошо понимаю старшего механика. «Есть иволги в лесах». И еще нам нужны березы, чтобы незаметно вечерели. Каждому по Мандельштаму вперемежку с птичьими голосами, на компакт-диске, и по реальной буфетчице из Харькова. И чтобы окушки клевали в реке, и чтобы жужжал неопасный подмосковный комар, - послушать и убить. Волы на пастбище, и золотая лень.

10-11-12-13-14 июня 2005
57-58-59-60-61-й день
Арабское море

Пришлось нанизать на нитку сразу несколько дней, похожих и разных, как настоящие жемчужины. Нитка отяжелела и порвется в Лондоне, зато всю жизнь я буду собирать эти прожитые и вдруг рассыпавшиеся по палубе дни.

Мы обратно пересекли экватор, уже без праздника, а просто на рассвете. Капитан решил сделать групповой снимок экипажа, чтобы напечатать фотографии пятерым морякам, которые списываются в Суэцком канале, буквально на ходу. Среди пятерых стюард Киса и кок Хосе. Снимки получились неофициальные и правдивые по настроению, потому что экипаж во время фотосессии смеялся и чуть не падал со стульев. Капитан улыбался так искренне и широко, что потом забраковал большую часть фотографий, - вспомнил про стоматолога. Ему очень хотелось, чтобы в кадр, кроме названия парохода, вошли полоски трубы, - цвета компании. Мне же хотелось взять план покрупнее. Когда еще доведется снять двадцать одно хорошее лицо разом, на вечернем солнце, на фоне моря, в дымке и предвкушении попойки… Как только экипаж спешился, и стулья исчезли на мостике, грянула вечеринка, последняя в этом витке. Я презентовал свою стенгазету. Матрос Рамон Крус живописно ел мясо на лапах запасного якоря. Второй помощник вспоминал, как шел в пароходство устраиваться на работу: китель, новое пальто, весна, хорошие очки и хорошие перчатки в кредит.

Капитан прочел мои тексты и попросил еще. Он правит с большим тактом, дает возможность работать и отдыхать, и, похоже, умеет отделять важное от второстепенного с первого взгляда, а не задним числом. Правда, такой менеджмент здорово тратит самого менеджера. Возраст бежит быстрее с каждым компромиссом, и слишком сильная нагрузка на весы.

Вечеринка горела быстро и весело, после полуночи языки ее пламени доставали до мостика, но об этом я не могу рассказать подробно по цензурным соображениям. Весь следующий день вместо помощников судном правили мрачные и неразговорчивые призраки.

Вступая в арабские воды, мы оказываемся в зоне повышенного риска пиратских нападений. Встречные маленькие суда без рыбацких сетей нас беспокоят. Все двери надстройки закрыты. По телексу приходят предупреждения разной степени тревожности. Пишут про дырки от пуль и про капитана в заложниках. Все это – совсем недавно и относительно недалеко от нас. Аденский залив, куда мы входим завтра вечером, пользуется дурной славой, как и вся южная часть Красного моря. Атакуют в портах, на якорных стоянках и просто на ходу. Подходят на обычных с виду рыбацких лодках, потом спускают скоростные катера, практически невидимые на радаре, и догоняют пароход, как правило, с кормы. Абордаж производится с низкого борта либо, если низкого борта нет, на уровне надстройки или с бака, под прикрытием груза. Практикуется также длинная цепь или веревка, которую растягивают на двух лодках прямо по курсу парохода. Пароход цепляет веревку форштевнем или бульбой, лодки прижимает к бортам, и начинается абордаж кошками. Инструкции для экипажа говорят, что на пиратов может произвести впечатление вовремя сыгранная тревога, направленные прожекторы, струи пожарных шлангов, но, если уж они поднялись на борт, героями быть не нужно. Капитан добавляет, что рогатка – отличное средство, не считающееся оружием, даже если зарядить хорошей гайкой или подшипником.

Вчера на вахте старпома какая-то рыбацкая лодка внезапно начала движение в нашу сторону, и старпом отвернул на 15 градусов, на всякий случай…

9 июня 2005
56-й день
Индийский океан

К вечеру проходим 19-й градус. Крепость Мартини. Ромовые тридцатые позади, до ревущих водочных сороковых мы не добрались, а до молодежных коктейлей еще два-три дня хода.

Закаты давно не собирают зрителей. Солнце уходит без аплодисментов, как старенький чтец-декламатор с районной эстрады. Последний раз, когда я свистал американцев наверх to watch beautiful sunset, откликнулся только Чарльз, но и он вместо заката уставился на нашу трубу:
 - Подкрасили что ли недавно? Серебрянкой?
Что тут скажешь, контейнерный люд знает, was schön und praktisch ist. В свободное время все моряки слушают музыку, каждый свою. У них вообще все свое, у каждого. Этим своим они очень дорожат. Всякая непохожесть здесь в большой цене, потому что растет из той, нормальной жизни. Ее не выставляют на показ, чтобы не помяли и не затерли, как фотографию. Вдруг не поймут. В этом причина нелюдимости и замкнутости, которую иногда приписывают морякам пассажиры. Как сказал мне второй механик посреди экваторной вечеринки, "вы приходите и уходите, а мы - остаемся", - тогда я огорчился, а сейчас начинаю понимать. Такова же природа морской бережливости: с тобой по-братски поделятся всем, если оно лишнее и не из дома. При этом моряки, летчики, врачи и священники сетуют, что про них не пишут хорошие книжки. Наш старший механик работал на ледоколе с одним капитаном, который ценил творческую интеллигенцию и любил с интеллигенцией поболтать. Как-то ехали у них пассажирами два стареньких советских поэта, поэт-мужчина и поэт-женщина, семейная пара. Вахтенный матрос почистил апельсин и бросил шкурку на лед. Женщину-поэта, которая случилась рядом, при виде оранжевого на белом начало колбасить. Она - к капитану с восторгами, какой, мол, контраст, какая драма и красота, - апельсин на льду, оранжевый на белом! То есть случился у бабки реальный приход и вдохновение. Когда поэты спустились в каюту все это записать, смеялись все. И даже капитан руками развел.
Наш капитан слушает красивые, вечные и хрустальные мелодии, которые обычно создают настроение в лифтах дорогих гостиниц, вахтенные помощники - что-нибудь более временное, но обязательно позитивное. Также и с письмами. Опытные жены пишут на пароход только хорошее, потому что знают, что почем, а девушки-невесты (в стадии раздумий, связаться с моряком или найти домашнего), - сплошь про свои страдания. Второй помощник, жертва такой неправильной переписки, уже месяц ходит подстреленный и смеется грустно. В его сумке - Deep Forest, Cranberries, Rammstein, ДДТ, Неголубой огонек и Верка-Сердючка. Все - очень старое, потому что в Архангельске ему неловко спросить у продавца, что новенького за год, - не хочется показаться лопухом. За такую деликатность я его, конечно, пожурил, как мог. Что касается музыкального вкуса третьего помощника, то тут сарай-потемки. Выражение "попса голимая" он впервые услышал от меня и долго смеялся. Группу Любэ здесь не уважают за фальшь и коммерческую депрессивность их баллады про моряков, - плохо бывает, когда слушаешь выпимши. Современный русский рок ставят выше, но редко, - из-за его общей занудливости.
У меня, как у пассажира, все проще. Письма получаю спокойные. Сплин и Би-2 нормально ложатся на пустоту океана.
Правда, если из каюты Чарльза доносится что-нибудь черное новоорлеанское, я прошу своих ребят не гундеть.
Книжки есть у всех, но идут медленно. Старший механик, мой сосед и партнер по теннису, все прочитанное бросает за борт. Как-то раз ветер вернул его книжку на палубу, - я посмотрел и зашвырнул подальше. Гуманитарию это сделать вдвойне приятно. Может, я одичал, но, боюсь, не вся моя книжная полка вернется домой. Старший механик - единственный из экипажа, кто прочел "Моби Дика":
 - Хорошая книжка, Джек Лондон!
Пусть Джек Лондон, все же я не один.

8 июня 2005
55-й день
Индийский океан

Тридцатые широты прижали нас низким небом, потемнили дождичком, и, покачав, передали на руки двадцатым. Двадцатые тоже поначалу хмурились, но потом подобрали юбки, просветлели и немного погрели нам щеки. Через день-два они расстегнут молнию тропика и приласкают нас настоящим солнцем. В тропиках я рассчитываю избавиться от легкой простуды и легкой хандры (вьются за мной с Аделаиды) и вернуться на бак с книжкой про звездное небо для начинающих.
Капитан поручил мне издание еженедельной CONTAINER PEOPLE TRIBUNE, на обратной стороне морской карты. Приходится вспоминать десятый класс средней школы и охотиться за авторами. Второй помощник выдал текст про Северную Африку. В Гане и Сенегале есть своеобразные клубы-дискотеки-дома свиданий, которые моряки зовут "пыльниками", потому что пыль накрывает все заведение, как только начинаешь двигаться на танцполе. Содержат пыльники, как правило, семейные пары-иностранцы, скажем, филиппинцы: муж отвечает за звук, охрану и напитки, жена - за девушек-красавиц. Рассказываю про пыльники старшему механику, и тот с теплотой вспоминает Берег Слоновой Кости. Женщины там дружелюбные, душевные и даже красивые, особенно беженки из Сьерра-Леоне, только от ходьбы босиком ноги у них плоские и огромные, как ласты.

5-6-7 июня 2005
52, 53 и 54-й дни
Индийский океан

С выходом в Индийский океан я перестал делать зарубки и начал скрываться от дневника, - слишком быстро это путешествие подходит к концу. Дневник делает его короче. Страны и города мне больше не нужны. Отмените все порты захода, оставьте только движение, вибрацию мотора и воздух, который врывается в иллюминатор, прогоняя остатки сна каждое утро. Оставьте предрассветный холод, обжигающую пятки палубу и дожди, которые не просто идут, а настигают и обгоняют. Оставьте крутые лестницы, надежные поручни и странную точность судового времени: стрелки голосом старпома переводятся каждые два дня, а дней недели не было, и нет. Еще чуть-чуть, и уже не подняться на крыло мостика, где тебя заметят, и покажут, как что работает, и предложат кофе, а потом - поговорить. Еще три недели, и ты сам себе второй помощник, чтобы прокладывать курс, и сам себе третий, чтобы покупать продукты, и сам себе капитан, чтобы беречь свой маленький экипаж, и вместо писем из дома - новости из телевизора. Непостоянство моря и постоянство чувств, как далеко все это будет через три недели? И это простое правило, что все сами по себе, если нет беды или попойки, и эта тактичность по отношению к чужому сну, чужим письмам и фотографиям, и шутки обо всем, кроме дома+Как далеко будет этот маленький, простой и железный мир, в котором нет ни первых, ни последних? У низшего по морскому ранжиру стюарда - самая красивая жена на пароходе, и все почитают ее больше капитанских погон. Как далеко будет этот стюард, и что я оставлю ему, кроме полной пепельницы? Как скоро я смогу впасть в детство, чтобы Юрий Антонов снова лег в тему, а Освальд Шпенглер полетел за борт? Почему себя самого так хорошо слышно на ветру и так плохо в московской квартире, ночью, среди ползающих автомобильных теней? Эти вопросы гонят меня прочь от дневника, от дома и от работы. Но двигатель тащит обратно, я соглашаюсь с ним и звоню на работу, и пишу домой, и веду дневник. Мы все стоим по местам, мое место - там, а не здесь, я это знаю. Вам потребовалась минута, чтобы пробежать эти строчки, а мне - три дня, чтобы написать их. В этом мое преимущество, и большая несправедливость, потому что я обойду вокруг света, а Вы - может быть нет.
Мы только что прошли посередине радуги. Ричард успел сделать фотографию

4 июня 2005
51-й день
Аделаида - Суэц

Старший механик заходит ко мне по-соседски, чтобы пересказать новости австралийского НТВ. Новости из России тюремно- колониальные, поэтому с темы "общих работ" мы переходим на Сибирь и Север вообще. Арктику старший механик любит больше других широт, - за красоту природы, основательность пароходов и, предполагаю, за то, что сам был моложе. Правда, много там несчастливых людей. Как-то пришли они в Баренцбург на Шпицберген, а на причале стоят шеренгой какие-то мужики в ватниках и шляпах. Ошвартовались, а те молчат и шляпы на ветру придерживают. Потом поворачиваются и, как гномы, уходят в горы гуськом. Моряки спрашивают в порту, кто, мол, такие. Оказывается, украинцы-шахтеры, ходят на пароходы посмотреть. От скуки. В шляпах и ватниках.

3 июня 2005
50-й день
Аделаида

Порт Outer Harbor соединяет с городом одноколейная дачного вида железная дорога. С утра пораньше мы с Гансом уже маячили на перроне. Если бы австралийцы читали Островского, нас приняли бы за провинциальных актеров в поисках ангажемента. Поезда не было. Физкультурник, у которого я попытался спросить время, заложил крутую дугу и побежал дальше, оглядываясь на странную пару. Может, не надо было размахивать руками, но ведь иначе фиг поймешь друг друга. В конце концов, сам собой возник коротенький поезд. Машинист перешел из второго вагона в первый, чтобы ехать обратно. Билеты продавал вагонный автомат, и только за мелочь. Щас все будет, - сказал Швейк по-немецки, и отправился к пожилой паре в другом конце вагона, - change please! Его чистые и мятые летние брюки обозначали достойную бедность, а тепленькая безрукавка с карманами - практичный подход к жизни. Судя по его радостным знакам, переговоры с пожилой парой шли успешно, и через пару минут Ганс двинулся по вагону обратно.
Толстая девушка механически протянула монетку, Ганс механически взял и механически поблагодарил. Он был занят подсчетами. Так пенсионер из северного пригорода Гамбурга, владелец собственного дома и нового автомобиля Вольво, знаток Гейне, отец детей и дедушка внуков, выплативший все страховые взносы, впервые получил милостыню. Шел 48-й день его путешествия. Опомнившись, Ганс попытался деньги вернуть, помахивая пятидолларовой купюрой, но было поздно, - девушка сделала доброе дело и начала раздражаться.
Аделаида Матвевна оказалась глубоко провинциальной, двухэтажной и присыпанной осенними листьями старушкой. Балконы, террасы и общая ленивость горожан напоминали южные американские штаты. Полненькие блондинки делали пятничный шоппинг на Rundle Mall. Уставшие школьники в клетчатой форме собирались напротив макдональдсов и доброжелательно переругивались. Дядька с микрофоном в руках и внешностью Майкла Медсена пытался распродать сток мужских костюмов, - пиджак за десять долларов и три галстука за пять, все уйдет до вечера, джентльмены, - за дядькой вился престарелый анархист, отпугивая покупателей, - костюм может изменить Вашу жизнь. Десять долларов могут изменить Вашу жизнь. Ганс оторвался от рыбного супа, чтобы заметить, что больше из Европы никуда не поедет, и все это можно увидеть и дома. Тут мимо него прошли две нарядные женщины на трехметровых ходулях: - И это тоже, Евгений! Последнее время больше половины обращенных ко мне слов Ганс произносит по-немецки.
Если задержаться на пешеходном переходе, можно увидеть начало города и его конец. За городом - линия гор, за горами - винные долины, одна из которых названа в честь нашего парохода. Чарльз и Ричард решили съездить туда на дегустацию, но все экскурсии оказались проданы, так что ближе к полудню они засели в устричном баре с видом на парк. Прогулка по городу приводит Вас на одни и те же перекрестки с по-австралийски длинными светофорами: Парламент Южной Австралии, Масонская Ложа, Университет, Больница. В общем, понятно, почему загородные экскурсии здесь пользуются таким спросом у туристов.
В конце опустевшего к ночи причала светится телефонная будка. Моряки звонят домой, сидя на стульчике. По карточке за 10 долларов Вы можете говорить с Россией или Филиппинами 400 минут, но для первого соединения с оператором нужны монеты. Я собираю мелочь по пароходу, от вахтенного Алекса до капитана Васильева. Отходим на рассвете, лучшем из всех мною виденных. Меняем Австралию на Египет, Тихий Океан - на Индийский. Переход обещает нам тепло, экватор, один день рождения и барбекю где-то в пятисот милях от Мальдивов.

2 июня 2005
49-й день
Мельбурн-Аделаида
Проскочив между островом Кенгуру и южным побережьем Австралии, ложимся в дрейф в трех часах хода от Аделаиды. Зыбь улеглась, берег в трех милях, дрейф обещает тихим и солнечным. Чарльз предлагает пикник на пеленгаторной палубе. Контейнерному человеку сорокадневной выдержки нужно три минуты, чтобы накрыть (и тридцать секунд, чтобы свернуть) любую поляну. Из камбуза возникают сэкономленные за неделю две бутылки красного и полпачки соленого крекера. Ганс распечатывает свой пивной погреб. Мы долго говорим на контейнерном эсперанто. Сквозь железную палубу пробиваются ростки контейнерной дружбы. Через полгода они станут рождественскими открытками и задохнутся в архиве, а пока мягко колышутся на ветру и радуют глаз. Я прошу американцев не выдавать наши ключи от Панамы пассажирам следующего витка, - пусть ищут свои пути. Не вопрос, - отвечает стрелок, прикладывая пальцы к техасской шляпе, - но я оставлю им этот 10-долларовый складной стул.
Расчувствовавшийся Ганс выбрасывает за борт бинокль жены, - в каюте у него есть второй, они так договорились.
Не думайте, что с современных пароходов ничего не летит за борт. В море бросают все, что нельзя сжечь в топке. Стюард Киса по три раза в день опустошает на корме свои мусорные пакеты. Офицеры, оставшись одни, виртуозно швыряют пустые бутылки, вложив в бросок дворовую удаль Питера, Констанцы, Выборга и Архангельска. Тихий и давно одинокий архитектор Ричард тоже бросает бутылку. Чарльз следит за траекторией полета и говорит мне: "Это с ним впервые". В бутылке, конечно, письмо. Это наш Интернет, наш sea-mail, - говорит Ганс. Мои пенсионеры-попутчики здорово помолодели. После Аделаиды нас ждут 17 дней автономного плавания. Мы готовы.

1 июня 2005
48-й день
Мельбурн-Аделаида

На выходе из акватории Мельбурна, придавленные тяжелым небом и подбитые холодным бризом, мы одеваем припасенные шапочки и понимаем, что дошли до самой зимней точки витка. Еще три дня каботажного плавания в виду австралийских берегов, и начнется обратный отсчет широт с южных на северные, а значит - потепление и надежда, что, пока мы будем две недели дичать в Индийском океане, Мальта тоже прогреется до курортной температуры. Впрочем, что нам до температуры воды, - обычно контейнерный люд купается только раз, в день Нептуна. Была бы теплой палуба, был бы полегче ветер, да помягче старпом, разрешил бы поставить бассейн обратно на бак+
На излете второй вахты третьего помощника прямо по курсу возникает мощное зарево, а через полчаса ночь вспарывают точечные огни рыбаков по всему горизонту. Опасаемся НЛО, завариваем кофе и расходимся левыми бортами с нарядной и нелепой буровой платформой.
<<< Июнь
П В С Ч П С В
1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30

Досье: Евгений Жадкевич

Закончил исторический факультет МГУ, на выходе из Ленинской библиотеки купил газету с объявлениями о работе для обремененных знанием французского языка и попал в агентство путешествий. Потом открыл свое, где и работаю последние десять лет, соединяя мечту с реальностью — ostrov-evropa

В кругосветное путешествие морем захотел внезапно, на излете кризиса среднего возраста ...

Партнеры по акции:





Реестровый номер в Едином Федеральном реестре туроператоров № МТЗ 009036,
Договор страхования гражданской ответственности за неисполнение или ненадлежащее исполнение обязательств по договору о реализации турпродукта» - Договор № 09939/877/00041/2 от 15.05.2012. с ОАО «АльфаСтрахование»
Договор страхования гражданской ответственности за неисполнение или ненадлежащее исполнение обязательств по договору о реализации турпродукта» срок действия до 31.05.13
Размер обеспечения : 30 000 000,00 руб.

   TEL. +7 495 134 1516

Copyright © 2004-2009 www.ostrov-evropa.ru карта сайта

Rambler's Top100